Сказки Г.-Х.Андерсена

Свинопас / The Swineherd


svinopasЖил-был бедный принц. Королевство у него было совсем маленькое, но какое-никакое, а все же королевство, - хоть женись, и вот жениться-то он как раз и хотел.

Оно, конечно, дерзко было взять да спросить дочь императора: “Пойдешь за меня?” Но он осмелился. Имя у него было известное на весь свет, и сотни принцесс сказали бы ему спасибо, но вот что ответит императорская дочь?

А вот послушаем.

На могиле отца принца рос розовый куст, да какой красивый! Цвел он только раз в пять лет, и распускалась на нем одна-единственная роза. Зато сладок был ее аромат, понюхаешь - и сразу забудутся все твои горести и заботы. А еще был у принца соловей, и пел он так, будто в горлышке у него были собраны все самые чудесные напевы на свете. Вот и решил принц подарить принцессе розу и соловья. Положили их в большие серебряные ларцы и отослали ей.

Повелел император принести ларцы к себе в большой зал - принцесса играла там в гости со своими фрейлинами, ведь других-то дел у нее не было. Увидела принцесса ларцы с подарками, захлопала в ладоши от радости.

- Ах, если б тут была маленькая киска! - сказала она.

Но появилась чудесная роза.

- Ах, как мило сделано! - в голос сказали фрейлины.

- Мало сказать мило, - отозвался император, - прямо-таки недурно!

Только принцесса потрогала розу и чуть не заплакала.

- Фи, папа! Она не искусственная, она настоящая.

- Фи! - в голос повторили придворные. - Настоящая!

- Погодим сердиться! Посмотрим сначала, что в другом ларце! - сказал император.

И вот выпорхнул из ларца соловей и запел так, дивно, что поначалу не к чему и придраться было.

- Бесподобно! Великолепно! - сказали фрейлины.

- Эта птица так напоминает мне органчик покойной императрицы! - сказал один старый придворный. - Да, да, и звук тот, же, и манера!

- Да! - сказал император и заплакал, как ребенок.

- Надеюсь, птица не настоящая? - спросила принцесса.

- Настоящая! - ответили посланцы, доставившие подарки.

- Ну так пусть летит, - сказала принцесса и наотрез отказалась принять принца.

Только принц не унывал; вымазал лицо черной и бурой краской, нахлобучил на глаза шапку и постучался в дверь.

- Здравствуйте, император! - сказал он. - Не найдется ли у вас во дворце местечка для меня?

- Много вас тут ходит да ищет! - отвечал император. - Впрочем, постой, мне нужен свинопас! У нас пропасть свиней!

Так и определили принца свинопасом его величества и убогую каморку рядом со свинарником отвели, и там он должен был жить. Ну вот, просидел он целый день за работой и к вечеру сделал чудесный маленький горшочек. Весь увешан бубенцами горшочек, и когда в нем что-нибудь варится, бубенцы вызванивают старинную песенку:

- Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!

Но только самое занятное в горшочке то, что если подержать над ним в пару палец - сейчас можно узнать, что у кого готовится в городе. Слов нет, это было почище, чем роза.

Вот раз прогуливается принцесса со всеми фрейлинами и вдруг слышит мелодию, что вызванивали бубенцы. Стала она на месте, а сама так вся и сияет, потому что она тоже умела наигрывать. “Ах, мой милый Августин”, - только эту мелодию и только одним пальцем.

- Ах, ведь и я это могу! - сказала она. - Свинопас-то у нас, должно быть, образованный. Послушайте, пусть кто-нибудь пойдет и спросит, что стоит этот инструмент.

И вот одной из фрейлин пришлось пройти к свинопасу, только она надела для этого деревянные башмаки.

- Что возьмешь за горшочек? - спросила она.

- Десять поцелуев принцессы! - отвечал свинопас.

- Господи помилуй!

- Да уж никак не меньше! - отвечал свинопас.

- Ну, что он сказал? - спросила принцесса.

- Это и выговорить-то невозможно! - отвечала фрейлина. - Это ужасно!

- Так шепни на ухо!

И фрейлина шепнула принцессе.

- Какой невежа! - сказала принцесса и пошла дальше, да не успела сделать и нескольких шагов, как бубенцы опять зазвенели так славно:

- Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!

- Послушай, - сказала принцесса, - поди спроси, может, он согласится на десять поцелуев моих фрейлин?

- Нет, спасибо! - отвечал свинопас. - Десять поцелуев принцессы, или горшочек останется у меня.

- Какая скука! - сказала принцесса. - Ну, станьте вокруг меня, чтобы никто не видел!

Загородили фрейлины принцессу, растопырили юбки, и свинопас получил десять поцелуев принцессы, а принцесса - горшочек.

Вот радости-то было! Весь вечер и весь следующий день стоял на огне горшочек, и в городе не осталось ни одной кухни, будь то дом камергера или сапожника, о которой бы принцесса не знала, что там стряпают. Фрейлины плясали от радости и хлопали в ладоши.

- Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики! Знаем, у кого каша и свиные котлеты! Как интересно!

- В высшей степени интересно! - подтвердила обергофмейстерина.

- Но только держите язык за зубами, ведь я дочь императора!

- Помилуйте! - сказали все.

А свинопас - то есть принц, но для них-то он был по-прежнему свинопас - даром времени не терял и смастерил трещотку. Стоит повертеть ею в воздухе - и вот уж она сыплет всеми вальсами и польками, какие только есть на свете.

- Но это же бесподобно! - сказала принцесса, проходя мимо. - Просто не слыхала ничего лучше! Послушайте, спросите, что он хочет за этот инструмент. Только целоваться я больше не стану!

- Он требует сто поцелуев принцессы! - доложила фрейлина, выйдя от свинопаса.

- Да он, верно, сумасшедший! - сказала принцесса и пошла дальше, но, сделав два шага, остановилась. - Искусство надо поощрять! - сказала она.- Я дочь императора. Скажите ему, я согласна на десять поцелуев, как вчера, а остальные пусть получит с моих фрейлин!

- Ах, нам так не хочется! - сказали фрейлины.

- Какой вздор! - сказала принцесса. - Уж если я могу целовать его, то вы и подавно! Не забывайте, что я кормлю вас и плачу вам жалованье!

Пришлось фрейлине еще раз сходить к свинопасу.

- Сто поцелуев принцессы! - сказал он. - А нет- каждый останется при своем.

- Становитесь вокруг! - сказала принцесса, и фрейлины обступили ее и свинопаса.

- Это что еще за сборище у свинарника? - спросил император, выйдя на балкон. Он протер глаза и надел очки. - Не иначе как фрейлины опять что-то затеяли! Надо пойти посмотреть.

И он расправил задники своих туфель - туфлями-то ему служили стоптанные башмаки. И-эх, как быстро он зашагал!

Спустился император во двор, подкрадывается потихоньку к фрейлинам, а те только тем и заняты, что поцелуи считают, ведь надо же, чтобы дело сладилось честь по чести и свинопас получил ровно столько, сколько положено, - ни больше ни меньше. Вот почему никто и не заметил императора, а он привстал на цыпочки и глянул.

- Это еще что такое? - сказал он, разобрав, что принцесса целует свинопаса, да как хватит их туфлей по голове!

Случилось это в ту минуту, когда свинопас получал свой восемьдесят шестой поцелуй.

- Вон! - в гневе сказал император и вытолкал принцессу со свинопасом из пределов своего государства.

Стоит и плачет принцесса, свинопас ругается, а дождь так и поливает.

- Ах я горемычная! - причитает принцесса. - Что бы мне выйти за прекрасного принца! Ах я несчастная!..

А свинопас зашел за дерево, стер с лица черную и бурую краску, сбросил грязную одежду - и вот перед ней уже принц в царственном облачении, да такой пригожий, что принцесса невольно сделала реверанс.

- Теперь я презираю тебя! - сказал он. - Ты не захотела выйти за честного принца. Ты ничего не поняла ни в соловье, ни в розе, зато могла целовать за безделки свинопаса. Поделом тебе!

Он ушел к себе в королевство и закрыл дверь на засов. А принцессе только и оставалось стоять да петь:

- Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!


The Swineherd

There was once a poor Prince, who had a kingdom. His kingdom was very small, but still quite large enough to marry upon; and he wished to marry.

It was certainly rather cool of him to say to the Emperor's daughter, “Will you have me?” But so he did; for his name was renowned far and wide; and there were a hundred princesses who would have answered, “Yes!” and “Thank you kindly.” We shall see what this princess said.

Listen!

It happened that where the Prince's father lay buried, there grew a rose tree--a most beautiful rose tree, which blossomed only once in every five years, and even then bore only one flower, but that was a rose! It smelt so sweet that all cares and sorrows were forgotten by him who inhaled its fragrance.

And furthermore, the Prince had a nightingale, who could sing in such a manner that it seemed as though all sweet melodies dwelt in her little throat. So the Princess was to have the rose, and the nightingale; and they were accordingly put into large silver caskets, and sent to her.

The Emperor had them brought into a large hall, where the Princess was playing at “Visiting,” with the ladies of the court; and when she saw the caskets with the presents, she clapped her hands for joy.

“Ah, if it were but a little pussy-cat!” said she; but the rose tree, with its beautiful rose came to view.

“Oh, how prettily it is made!” said all the court ladies.

“It is more than pretty,” said the Emperor, “it is charming!”

But the Princess touched it, and was almost ready to cry.

“Fie, papa!” said she. “It is not made at all, it is natural!”

“Let us see what is in the other casket, before we get into a bad humor,” said the Emperor. So the nightingale came forth and sang so delightfully that at first no one could say anything ill-humored of her.

“Superbe! Charmant!” exclaimed the ladies; for they all used to chatter French, each one worse than her neighbor.

“How much the bird reminds me of the musical box that belonged to our blessed Empress,” said an old knight. “Oh yes! These are the same tones, the same execution.”

“Yes! yes!” said the Emperor, and he wept like a child at the remembrance.

“I will still hope that it is not a real bird,” said the Princess.

“Yes, it is a real bird,” said those who had brought it. “Well then let the bird fly,” said the Princess; and she positively refused to see the Prince.

However, he was not to be discouraged; he daubed his face over brown and black; pulled his cap over his ears, and knocked at the door.

“Good day to my lord, the Emperor!” said he. “Can I have employment at the palace?”

“Why, yes,” said the Emperor. “I want some one to take care of the pigs, for we have a great many of them.”

So the Prince was appointed “Imperial Swineherd.” He had a dirty little room close by the pigsty; and there he sat the whole day, and worked. By the evening he had made a pretty little kitchen-pot. Little bells were hung all round it; and when the pot was boiling, these bells tinkled in the most charming manner, and played the old melody,

“Ach! du lieber Augustin,
Alles ist weg, weg, weg!”*

* “Ah! dear Augustine!
All is gone, gone, gone!”

But what was still more curious, whoever held his finger in the smoke of the kitchen-pot, immediately smelt all the dishes that were cooking on every hearth in the city--this, you see, was something quite different from the rose.

Now the Princess happened to walk that way; and when she heard the tune, she stood quite still, and seemed pleased; for she could play “Lieber Augustine”; it was the only piece she knew; and she played it with one finger.

“Why there is my piece,” said the Princess. “That swineherd must certainly have been well educated! Go in and ask him the price of the instrument.”

So one of the court-ladies must run in; however, she drew on wooden slippers first.

“What will you take for the kitchen-pot?” said the lady.

“I will have ten kisses from the Princess,” said the swineherd.

“Yes, indeed!” said the lady.

“I cannot sell it for less,” rejoined the swineherd.

“He is an impudent fellow!” said the Princess, and she walked on; but when she had gone a little way, the bells tinkled so prettily

“Ach! du lieber Augustin,
Alles ist weg, weg, weg!”

“Stay,” said the Princess. “Ask him if he will have ten kisses from the ladies of my court.”

“No, thank you!” said the swineherd. “Ten kisses from the Princess, or I keep the kitchen-pot myself.”

“That must not be, either!” said the Princess. “But do you all stand before me that no one may see us.”

And the court-ladies placed themselves in front of her, and spread out their dresses--the swineherd got ten kisses, and the Princess--the kitchen-pot.

That was delightful! The pot was boiling the whole evening, and the whole of the following day. They knew perfectly well what was cooking at every fire throughout the city, from the chamberlain's to the cobbler's; the court-ladies danced and clapped their hands.

“We know who has soup, and who has pancakes for dinner to-day, who has cutlets, and who has eggs. How interesting!”

“Yes, but keep my secret, for I am an Emperor's daughter.”

The swineherd--that is to say--the Prince, for no one knew that he was other than an ill-favored swineherd, let not a day pass without working at something; he at last constructed a rattle, which, when it was swung round, played all the waltzes and jig tunes, which have ever been heard since the creation of the world.

“Ah, that is superbe!” said the Princess when she passed by. “I have never heard prettier compositions! Go in and ask him the price of the instrument; but mind, he shall have no more kisses!”

“He will have a hundred kisses from the Princess!” said the lady who had been to ask.

“I think he is not in his right senses!” said the Princess, and walked on, but when she had gone a little way, she stopped again. “One must encourage art,” said she, “I am the Emperor's daughter. Tell him he shall, as on yesterday, have ten kisses from me, and may take the rest from the ladies of the court.”

“Oh--but we should not like that at all!” said they. “What are you muttering?” asked the Princess. “If I can kiss him, surely you can. Remember that you owe everything to me.” So the ladies were obliged to go to him again.

“A hundred kisses from the Princess,” said he, “or else let everyone keep his own!”

“Stand round!” said she; and all the ladies stood round her whilst the kissing was going on.

“What can be the reason for such a crowd close by the pigsty?” said the Emperor, who happened just then to step out on the balcony; he rubbed his eyes, and put on his spectacles. “They are the ladies of the court; I must go down and see what they are about!” So he pulled up his slippers at the heel, for he had trodden them down.

As soon as he had got into the court-yard, he moved very softly, and the ladies were so much engrossed with counting the kisses, that all might go on fairly, that they did not perceive the Emperor. He rose on his tiptoes.

“What is all this?” said he, when he saw what was going on, and he boxed the Princess's ears with his slipper, just as the swineherd was taking the eighty-sixth kiss.

“March out!” said the Emperor, for he was very angry; and both Princess and swineherd were thrust out of the city.

The Princess now stood and wept, the swineherd scolded, and the rain poured down.

“Alas! Unhappy creature that I am!” said the Princess. “If I had but married the handsome young Prince! Ah! how unfortunate I am!”

And the swineherd went behind a tree, washed the black and brown color from his face, threw off his dirty clothes, and stepped forth in his princely robes; he looked so noble that the Princess could not help bowing before him.

“I am come to despise thee,” said he. “Thou would'st not have an honorable Prince! Thou could'st not prize the rose and the nightingale, but thou wast ready to kiss the swineherd for the sake of a trumpery plaything. Thou art rightly served.”

He then went back to his own little kingdom, and shut the door of his palace in her face. Now she might well sing,

“Ach! du lieber Augustin,
Alles ist weg, weg, weg!”